Продолжаем тему традиционного быта русских старожилов Приленья с этнографом Екатериной Алексеевной Строговой. Сегодня мы узнаем о уникальные элементы традиционного быта русских Приленского края: Ленского, Олекминского и Хангаласского улусов, сложившиеся к началу ХХ в. Напомним, что публикации осуществляются в рамках проекта «Ямщицкий перезвон» РОО» «Милосердие» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
Крестьянский быт вызывал необходимость в различных промыслах для удовлетворения хозяйственных нужд. «Отец деготь варил, а на той стороне известку жигали. А известка у нас, ой, ну как сметана получается, особенно если, вот, речной камень белый, небольшие такие белые гладкие. Собирали осенью специально. Возьмешь лошадь или быка запряжешь, и едем к горной речке и собираем эти камни, кто в мешок, кто – в ящик. А зимой, когда баню топили, прямо в каменку бросаем эти вот, они краснеют – накаляются и в воду и они растворяются аж даже крупинка не остается, как густая сметана белая-белая», — так готовили известь для беления печей приленские ямщики.[1] Кроме этого выделывали шкуры – коровьи и бараньи. Из первых шили обувь (торбаза), конскую упряжь и др., вторые шли на тулупы, шапки, рукавицы. Для изготовления одежды и обуви использовали и мех добытых на охоте зверей – сохатых, медведей, белок и пр. Традиционный способ обработки кож описала Е.В. Федорова: «Коровьи шкуры выделывали. Коптили, коптилки у нас были, в подполье яма выкопана. Сама занималась этим. И вот гниль вот древесной, вот этот рассыпчатой собираешь. Только лиственный. Кожу, когда шерсть уже соскобли мажешь, а потом мялки деревянные такие. Вот мнешь и она вся пропитывается. Черная «Сар этэрбэс» называлась».
Среди традиционных занятий наши информаторы ни разу не упомянули таких вроде бы обычных как прядение и ткачество, а так же вязание и вышивание. Например А.Ф. Дресвяникова ( 1923 г.р., уроженка дер. Батамай Ленского улуса) сообщила, что ни ее бабка, ни мать вязать и вышивать не умели, но прекрасно шили из меха. Сама она научилась вышивать уже будучи взрослой, примерно в 50-е годы ХХ в. Хочется отметить, что Анна Федоровна достигла в этом искусстве вершин мастерства – ее вышивки поражают красочностью, живописностью и тонкостью исполнения.
Среди имеющихся в музеях немногочисленных остатков традиционного быта русских крестьян предметы, говорящие о наличии этого рода деятельности отсутствуют, однако при раскопках Алазейского и Нижнеколымского острогов были найдены деревянные круги, игравшие роль пряслиц, и веретена,[2] а в северных улусах по сей день прядут собачью шерсть, используя ее для вязания.
Утрата столь традиционных ремесел не вызовет большого удивления, если вспомнить, что лен в Якутии не растет, а коноплю стали выращивать только с конца XVIII в. и то лишь для изготовления веревок. С другой стороны, уже в первые десятилетия освоения территории в Якутию поступало большое количество тканей российского и импортного производства. Их завозили сюда для продажи купцы, а казаки, получали в качестве части жалованья и часть тоже продавали. Продавались так же и готовые изделия. Это о тканях растительного происхождения.
Что касается изготовления шерстяной пряжи из овечьей шерсти и тканей из нее, была выдвинута гипотеза, что, несмотря на наличие овец, их, вероятно, не стригли просто потому, что они за короткое лето, возможно, не обрастали шерстью настолько, чтобы пережить суровую и долгую зиму. Недостаток шерстяных тканей так же восполнялся привозным товаром, а так же мехом пушных животных. Ниже, говоря об одежде, мы увидим, что предметы гардероба, заимствованные русскими у коренного населения Приленья (якутов и эвенков) принесли в их жизнь и новые технологии, например вышивание бисером, аппликации из ткани или меха.
Воспоминаний о наличии какого-либо особого национального костюма у русских старожилов Приленья, в отличие, например от русскоустьинцев, не сохранилось. Судя по фотографиям конца XIX – начала XX в.в. одежда как городских, так и сельских жителей представляла собой соединение русской и местной (преимущественно якутской) традиций.
Основной каждодневной обувью мужчин и женщин были торбаза – высокие сапоги из ровдуги летом и из оленьей, сохатиной, конской или коровьей шкуры мехом наружу – зимой. «Торбаза носили – это первая у нас обувь», — отмечает Е.В. Федорова. Летом носили так же ичиги. Валенки были привозной обувью, а потому встречались нечасто. Вместо стелек в торбаза по якутскому обычаю клали сено. «Носков даже и понятия не было, неоткуда взять. Вязать не вязали, а вот шили. Кянчи шили». Кянчи представляют собой теплые носки, сшитые из меха или простеганной ткани.
Мужчины носили обычно косоворотки и штаны из плотной ткани или ровдуги, а в качестве нижнего белья тонкую рубаху и порты. Женщины в основном одевались в юбки, кофточки со сборками русского покроя, но носили и платья якутского покроя «халадай». Головным убором мужчин был картуз или небольшая шапочка, похожая на кубанку и, вероятно заимствованная у ссыльных татар не ранее конца XIX в. Женщины обязательно покрывали голову платком. Один из секретов традиционного женского гардероба, смущаясь, несмотря на возраст, раскрывает А.В. Копылов: «И вот, женщины-то нижнего белья не носили. Просто две юбки, нижняя из тонкого ситца, светлая, а верхняя-то более плотная. Так и зимой ходили».
Основной верхней одеждой была телогрейка, зимой поверх надевали нагольный тулуп. Ямщики обязательно повязывали красный кушак.
Горожане, судя по семейным фотографиям, носили одежду русского городского покроя: мужчины в косоворотках или в казачьей форме, в сапогах; женщины – в блузках и юбках или в платьях городского фасона, в ботиках или туфлях, на головах шляпки. Однако в обыденной жизни, и они использовали элементы якутской одежды – носили торбаза.
Возможно, заимствований в одежде было несколько больше, чем сохранила память старожилов, так как С.Д. Надорожная (1922 г.р., уроженка Курганской области) утверждает, что когда в 40-х годах ХХ в. приехала работать фельдшером сначала в с.Дабан, а затем в г. Олекминск не могла по одежде отличить русских от якутов: «Все были одинаковые, все в шкурах ходили», — говорит она.
Кухня русских старожилов Якутии является органическим сочетанием блюд как собственно русской, так и кухонь всех окружающих народов, включая татар и поляков, сосланных в Якутию в конце XIX – начале XX в.в. Она включает и мучные, и овощные блюда, и хотя их разнообразие не так велико, как у русских в России, зато намного больше мясных и молочных блюд, заимствованных из якутской и татарской кухни. Практически отсутствуют сладкие блюда. Мясо и рыбу употребляют не только в вареном или жареном виде, но и в сыром — «строганина». Большую роль играла заготовка продуктов впрок на долгую зиму. Основным способом заготовки впрок было замораживание в леднике, но ягоды – бруснику, морошку, еще и мочили. Уроженка с. Павловское Е.И. Прокопьева (1927 г.р.) рассказывает, что капусту квасили несколькими способами с различными добавками. Признавая эклектичность традиционной кухни, старожилы говорят: «Все-таки влияет, ну, по соседству-то якуты жили, общались же. И друг у друга перенимали. Вот, например карасей русские, вот, жарят, а они варят и этот бульон пьют. И мясо так же. Они же раньше, якуты ничего не садили».
Семейный строй русских крестьян Приленья базировался на основах, традиционных для всего российского крестьянства: «В семье порядок был. Отец – глава, а мать сбоку. Невестки ее любили очень. Утром встаем, все свои обязанности знали и невестки и дети. У нас две невестки в доме жили». «Глава семьи был дед. Он был староста села. Он был неграмотный, но голова-то работала». Все вопросы важные для жизни семьи, в том числе и о браках выросших детей, решали родители. Мнение молодежи, конечно, учитывалось, но решающей роли не играло. «Потому, наверное, все здоровые были, что на ком попало не женились», — заключает А.В. Вологдина.
«Меня мать родила в 30 лет и при родах умерла. И меня сразу взяли чужие люди. А родной, вот, отец я хорошо помню. Вот как тетя Маша сейчас сказала, какой-то у него машинка было, он был очень грамотный по всей вероятности, но как я воспитывалась в чужих людях, он часто приходил. Придет, ну че-нибудь гостинцы принесет. Руки золотые были. И вот придет за мной наблюдает, как хорошо, говорит, играет. А потом встанет и уходит», — вспоминает Е.В. Федорова. Традиция русских старожилов принимать детей в семью имеет давние корни и зафиксирована нами уже для XVIII в. Приемные дети в дальнейшем, пользовались одинаковыми правами с родными детьми. Такое отношение к приемышам характерно для русских сибиряков.
В трудной жизни русских крестьян в Якутии находилось место и добрым традициям и праздникам. «Это в воскресенье ли субботу у меня собиралися человек 3 или 5, кто потолки, кто стены, кто мебель. Некрашено же все было, все скоблится. Это в каменке в бане камень все выгорает оттуда долбишь. А еще делали веник из березы. Береза и дресва эта и аж пена идет. Потолки чистые-чистые. А потом в другой дом. Если нас 5 человек, то по переменке ходили, друг к другу помогали. Вымоем, нас накормят, а то и бражку поставят, мы немножко попробуем, вроде как пьяные делаемся. Мама говорит: «Чо, пьяная пришла?» «Не знаю, голова болит», — так описывает Е.В. Федорова традиционные «помочи» в родной Кытыл-Журе.
Она же описала нам вечерку: «Мама наша Марфа Васильевна запевала была. Как на вечерку собираются, так бегут: «Тетя Марфа иди с нами петь, — а она, — Ой, девочки, ноги болят, — Да ты только пой, а мы хороводы водить будем.» Как вот сейчас показывают в Синске-то, только они как-то не так. Столько песен мама знала, а вот я все забыла. По маминой родне все громкоголосые были, хорошо пели «Бродягу» и «Отец мой был природный пахарь», «Лет 17 мальчишка», «Степь да степь кругом». Хоровод водили «Сад» — змейкой, «Вот игра наша игра» — тоже змейкой ходили. Палочку брали и девчат собирали, а потом парням «продавали» Если девушка спокойно вошла, значит, хозяин добрый, хорошо кобылиц кормит, а если она сбрендила, палку сбросила, то хозяин плохой. «Веревку вокруг» играли – кого поймают тот заходит сюда (в круг) эту веревку тянешь туда-сюда, весело было, и начинают ловить. Попеременке в кругу. Польку-двойку водили. А вот еще какая-нибудь женщина сидит да перебирает вот эта девчонка пара тому парню, а эта – этому». Так же гуляли и в праздники, наиболее любимыми из которых были Пасха и Рождество, знали так же Троицу и Николин день.
Нужно заметить, что русское старожильческое население Якутии, увы, не отличалось ревностным христианством. Об этом свидетельствуют не только сохранившиеся обычаи, но и исповедные ведомости XIX в. показывающие прохладное отношение населения к таинству исповеди. Крещение признавалось более необходимым и, поскольку церкви были далеко, крестили иногда просто «в тазике»: «У нас был старик. Ходил по деревням – ребенок родится, этот старичок и крестил. А сейчас Капитолина Ивановна обращалась (к батюшке),он говорит это вот не считается, надо в церковь», — таким образом крестили большую часть детей. Некоторых все же «Несли на горбушках с Журы, это 68 км., считай, и крестили».
Широко распространенным способом лечения головных болей было измерение головы – это умели делать большинство женщин (по крайней мере, судя по рассказам). А.В.Вологдина: «Мать умела лечить, всех лечила, и сама я голову правлю и лечу немного. [А как лечите?] А это секрет. Мы не рассказываем. Это из поколения в поколение. И потом я, вот, родных лечу. Мама когда умирала, она сказала: «Чужих не будешь лечить. Я чужих лечила (потому что она сильнее меня)», а мне только сказала родных. [А вы только голову лечите или что-то еще?] А зачем, нет, только голову».
Русские старожилы знали о лекарственных свойствах трав, произрастающих в центральной Якутии, знали о лечебных свойствах грязи возле деревни Улахан-Мунку. Травы собирали рано утром в начале лета до начала цветения. «Розовые шишки собирали, чагу собирали, пили. Оказывается она ведь от всего эта чага-то. И язву лечит и рак лечит. А мы не знали, вместо чая пили».
Об одном народном лекаре рассказала Е.В.Федорова: «Старик-то (Семен Михайлович) совсем неграмотный был, а сколько людей лечил. Чего там [в леднике]у него только нет: эти змеи там у него калачиками замерзшие на полу, а так вот сделан насест – там всякие птицы. И вот у кого какие недуги – у кого там панариций или чирей одолеет, у кого-то составы болят. Он эти вот от птиц, горностаи там, колонки, мозги берет он этим лекарство делал, намазывал и лечил. Шкуры обдирал, а остальное он ничего не убирал и у него все там мерзлое….». Когда односельчанина ужалила змея: «Семен Михайлович недалеко тоже на улице был, он говорит: «Впереди змеи спускайся в воду, если он впереди тебя спустится он яд, говорит, в воде пустит». И вот Иван вперед успел, а за Иваном ползет змея. Он оказывается вперед змеи-то [успел], чтоб она яд не пустила в воде. И он тоже выдавил Иван-то. Прямо в воде в этой горной речке». Существовали и повивальные бабки: «Старухи были такие. Рядом с нами жила одна сухинькая такая, бывшая саныяхтатская [из с. Саныяхтат], сюда [в Журу] вышла замуж. Вот она лечила грыжи, детей новорожденных. Вот она как только женщина родит (ни больницы, ничего не знали) вот она придет выкупает ребеночка, сама все заворачивает».
Культурная ассимиляция русских Приленья окружающими аборигенными народами не достигала таких масштабов как антропологическая и языковая, способствовало этому, безусловно, сохранение традиционного вида деятельности – земледелия. Усвоение этого вида деятельности привело к культурной ассимиляции части якутов, проживавших вблизи очагов земледелия по рекам Амге и Олекме.
Заимствования относятся преимущественно к сфере питания и одежды – областям, отвечающим за физическое выживание народа. Заимствования в области предметов быта объясняется в первую очередь тем, что большая их часть покупалась или изготавливалась на заказ якутскими мастерами, проникая, таким образом, в быт русских старожилов Приленья.
В области религиозного сознания произошло наложение языческих ритуалов на православную традицию, при этом хозяйственные занятия способствовали сохранению традиционного православного календаря.
Культура русских старожилов Центральной Якутии была и остается открытой для влияний проживающих рядом этносов. В XVII и XVIII веках заимствования происходили из культур аборигенных народов (якутов и эвенков), в конце XIX – начале XX вв. свою лепту внесли и представители ссылаемых на Среднюю Лену татар, башкир поляков и евреев. В результате творческой переработки заимствований сложилась своеобразная культурная традиция, оцениваемая все же как русская, и самими носителями – потомками крестьян и ямщиков, и окружающими народами по причине безусловного преобладания в ней русских элементов.
[1] сообщила Е.В. Федорова.
[2] Алексеев А.Н. Русские поселения XVII – XVIII в. на Северо-востоке Якутии. – Новосибирск, 1996